Неточные совпадения
Отец остановился,
хотел прикладываться, но
дядя остановил его: «Нет, далеко, еще подойдем.
Впереди, на черных холмах, сверкали зубастые огни трактиров; сзади, над массой города, развалившейся по невидимой земле, колыхалось розовато-желтое зарево. Клим вдруг вспомнил, что он не рассказал Пояркову о
дяде Хрисанфе и Диомидове. Это очень смутило его: как он мог забыть? Но он тотчас же сообразил, что вот и Маракуев не спрашивает о Хрисанфе,
хотя сам же сказал, что видел его в толпе. Поискав каких-то внушительных слов и не найдя их, Самгин сказал...
Из флигеля выходили, один за другим, темные люди с узлами, чемоданами в руках, писатель вел под руку
дядю Якова. Клим
хотел выбежать на двор, проститься, но остался у окна, вспомнив, что
дядя давно уже не замечает его среди людей. Писатель подсадил
дядю в экипаж черного извозчика,
дядя крикнул...
— Событие весьма крупное, — ответил
дядя Миша, но тоненькие губы его съежились так, как будто он
хотел свистнуть. — Может быть, даже историческое событие…
Жизнь очень похожа на Варвару, некрасивую, пестро одетую и — неумную. Наряжаясь в яркие слова, в стихи, она, в сущности,
хочет только сильного человека, который приласкал бы и оплодотворил ее. Он вспомнил, с какой смешной гордостью рассказывала Варвара про обыск у нее Лидии и Алине, вспомнил припев
дяди Миши...
Клим вздохнул, послушал, как тишина поглощает грохот экипажа,
хотел подумать о
дяде, заключить его в рамку каких-то очень значительных слов, но в голове его ныл, точно комар, обидный вопрос...
— Что вы
хотите сказать? Мой
дядя такой же продукт разложения верхних слоев общества, как и вы сами… Как вся интеллигенция. Она не находит себе места в жизни и потому…
Климу послышалось, что вопрос звучит иронически. Из вежливости он не
хотел расходиться с москвичом в его оценке старого города, но, прежде чем собрался утешить
дядю Хрисанфа, Диомидов, не поднимая головы, сказал уверенно и громко...
Скотинин. Да с ним на роду вот что случилось. Верхом на борзом иноходце разбежался он хмельной в каменны ворота. Мужик был рослый, ворота низки, забыл наклониться. Как хватит себя лбом о притолоку, индо пригнуло
дядю к похвям потылицею, и бодрый конь вынес его из ворот к крыльцу навзничь. Я
хотел бы знать, есть ли на свете ученый лоб, который бы от такого тумака не развалился; а
дядя, вечная ему память, протрезвясь, спросил только, целы ли ворота?
Скотинин. Да коль доказывать, что ученье вздор, так возьмем
дядю Вавилу Фалелеича. О грамоте никто от него и не слыхивал, ни он ни от кого слышать не
хотел; а какова была голоушка!
Борис. Нельзя мне, Катя. Не по своей я воле еду:
дядя посылает, уж и лошади готовы; я только отпросился у
дяди на минуточку,
хотел хоть с местом-то тем проститься, где мы с тобой виделись.
Кабанов. Мечется тоже; плачет. Накинулись мы давеча на него с
дядей, уж ругали, ругали — молчит. Точно дикий какой сделался. Со мной, говорит, что
хотите, делайте, только ее не мучьте! И он к ней тоже жалость имеет.
Хотя Райский не разделял мнения ни
дяди, ни бабушки, но в перспективе у него мелькала собственная его фигура, то в гусарском, то в камер-юнкерском мундире. Он смотрел, хорошо ли он сидит на лошади, ловко ли танцует. В тот день он нарисовал себя небрежно опершегося на седло, с буркой на плечах.
Притаившись, я соображал: пороть — значит расшивать платья, отданные в краску, а сечь и бить — одно и то же, видимо. Бьют лошадей, собак, кошек; в Астрахани будочники бьют персиян, — это я видел. Но я никогда не видал, чтоб так били маленьких, и
хотя здесь
дядья щелкали своих то по лбу, то по затылку, — дети относились к этому равнодушно, только почесывая ушибленное место. Я не однажды спрашивал их...
Невидимо течет по улице сонная усталость и жмет, давит сердце, глаза. Как хорошо, если б бабушка пришла! Или
хотя бы дед. Что за человек был отец мой, почему дед и
дядья не любили его, а бабушка, Григорий и нянька Евгенья говорят о нем так хорошо? А где мать моя?
— Ну, этот, положим, соврал. Один вас любит, а другой у вас заискивает; а я вам вовсе льстить не намерен, было бы вам это известно. Но не без смысла же вы: вот рассудите-ка меня с ним. Ну,
хочешь, вот князь нас рассудит? — обратился он к
дяде. — Я даже рад, князь, что вы подвернулись.
— Два раза виделась я с ним у Колышкиных, — сказала Аграфена Петровна. — Как за Волгу отсюда ехали да вот теперь, сюда едучи. С
дядей он покончил, двести тысяч чистоганом с него выправил, в Казани жить не
хочет, а в Нижнем присматривает домик и думает тут на хозяйство сесть.
Весело захохотали рабочие и, нахватав поленьев, принялись за работу.
Дядя Архип стал было их останавливать: что-де вы, лешие, убийства, что ли,
хотите?
— А тебе чего хочется, Гаврилушка? Вырастешь большой, кем
хочешь быть? — спросил у него
дядя.
— Всего, значит, тридцать целковых, — сказал
дядя Архип. — И подумать не
захочет… Целковых по два собрать, тогда, может статься, возьмется, и то навряд…
— Это что с дядей-то судиться
хочет? Казанский? — пропищал Седов.
— Прежде невеликую часть из дедушкина капитала у
дяди просил я, а он заартачился, не
хотел и медной полушки давать.
— Полноте, полноте, — говорил смущенный Герасим, подымая с полу невесту и брата. — Как вам не стыдно? Перестаньте ж Господа ради!.. Нешто разобидеть меня
хотите!.. И вы, мелюзга, туда же… Идите ко мне, Божьи птенчики, идите к
дяде, ангельски душеньки… Держите крепче подолы, гостинцами вас оделю.
Как бы то ни было, но на вечере у
дяди матушка, с свойственною ей проницательностью, сразу заметила, что ее Надёха «начинает шалеть». Две кадрили подряд танцевала с Клещевиновым, мазурку тоже отдала ему. Матушка
хотела уехать пораньше, но сестрица так решительно этому воспротивилась, что оставалось только ретироваться.
Матушка
хочет распространиться насчет квасов, медов и прочих произведений московского гения, но
дядя об чем-то вдруг вспомнил и круто поворачивает разговор в другую сторону.
Билеты для входа в Собрание давались двоякие: для членов и для гостей.
Хотя последние стоили всего пять рублей ассигнациями, но матушка и тут ухитрялась, в большинстве случаев, проходить даром. Так как
дядя был исстари членом Собрания и его пропускали в зал беспрепятственно, то он передавал свой билет матушке, а сам входил без билета. Но был однажды случай, что матушку чуть-чуть не изловили с этой проделкой, и если бы не вмешательство
дяди, то вышел бы изрядный скандал.
— Третьего бери, четвертого бери,
хочешь, всю артель за собой волочи — твое дело, — отвечал
дядя Онуфрий. — А чтоб Петряйке не ехать — нельзя.
— Артель лишку не берет, — сказал
дядя Онуфрий, отстраняя руку Патапа Максимыча. — Что следовало — взято, лишнего не надо… Счастливо оставаться, ваше степенство!.. Путь вам чистый, дорога скатертью!.. Да вот еще что я скажу тебе, господин купец; послушай ты меня, старика: пока лесами едешь, не говори ты черного слова. В степи как
хочешь, а в лесу не поминай его… До беды недалече… Даром, что зима теперь, даром, что темная сила спит теперь под землей… На это не надейся!.. Хитер ведь он!..
— Слушай, — продолжал Самоквасов. — Дедушка помер. Капитал был на его имя… Теперь конец…
Хочет не
хочет дядя, делись… Мне половина.
А не
захочет дядя миром покончить со мной, суд на то есть…
— Это уж не мое дело, с артелью толкуй. Как она
захочет, так и прикажет, я тут ни при чем, — ответил
дядя Онуфрий.
— А я так знаю, — молвил
дядя Онуфрий, обращаясь к паломнику. — Знаю, отчего вечор твоя матка на сторону воротила… Коли
хочешь, скажу, чтобы мог ты понимать тайную силу Божию… Когда смотрел в матку-то, в котором часу?
— Сказано тебе, в зимнице его не поминать, — строго притопнув даже ногой, крикнул на Патапа Максимыча
дядя Онуфрий… — Так в лесах не водится!.. А ты еще его черным именем крещеный народ обзываешь… Есть на тебе крест-от аль нет?..
Хочешь ругаться да вражье имя поминать, убирайся, покамест цел, подобру-поздорову.
Татьяна даже не
хотела переселиться к нам в дом и продолжала жить у своей сестры, вместе с Асей. В детстве я видывал Татьяну только по праздникам, в церкви. Повязанная темным платком, с желтой шалью на плечах, она становилась в толпе, возле окна, — ее строгий профиль четко вырезывался на прозрачном стекле, — и смиренно и важно молилась, кланяясь низко, по-старинному. Когда
дядя увез меня, Асе было всего два года, а на девятом году она лишилась матери.
Должно быть, в это время уже шли толки об освобождении крестьян.
Дядя Петр и еще один знакомый высказывали однажды сомнение, может ли «сам царь» сделать все, что
захочет, или не может.
Я сказал о том, как Мардарий Аполлонович Стегунов заставил меня вспомнить о моем
дяде — капитане,
хотя, в сущности, они друг на друга не похожи.
Я осыпал
дядю всеми бранными словами, какие только знал; назвал его подьячим, приказным крючком и мошенником, а Волкова, как главного виновника и преступника,
хотел непременно застрелить, как только достану ружье, или затравить Суркой (дворовой собачонкой, известной читателям); а чтоб не откладывать своего мщения надолго, я выбежал, как исступленный, из комнаты, бросился в столярную, схватил деревянный молоток, бегом воротился в гостиную и, подошед поближе, пустил молотком прямо в Волкова…
Один раз вдруг
дядя говорит мне потихоньку, с важным и таинственным видом, что Волков
хочет жениться на моей сестрице и увезти с собой в поход.
Хотя печальное и тягостное впечатление житья в Багрове было ослаблено последнею неделею нашего там пребывания,
хотя длинная дорога также приготовила меня к той жизни, которая ждала нас в Уфе, но, несмотря на то, я почувствовал необъяснимую радость и потом спокойную уверенность, когда увидел себя перенесенным совсем к другим людям, увидел другие лица, услышал другие речи и голоса, когда увидел любовь к себе от
дядей и от близких друзей моего отца и матери, увидел ласку и привет от всех наших знакомых.
Я уже видел свое торжество: вот растворяются двери, входят отец и мать,
дяди, гости; начинают хвалить меня за мою твердость, признают себя виноватыми, говорят, что
хотели испытать меня, одевают в новое платье и ведут обедать…
Полинька осталась одна с ребенком. К
дядям она не
хотела возвращаться и быть им обязанной.
— А то ты знаешь, как я женился? — продолжал Калистратов, завертывая браслет в кусок «Полицейских ведомостей». —
Дяди моей жены ррракальи были,
хотели ее обобрать. Я встал и говорю: переломаю.
Полинька ни за что не
хотела возвращаться к
дяде, не
хотела жить одна или с незнакомыми людьми и возвращалась под крылышко Варвары Алексеевны, у которой жила она до переезда в Сокольники.
— Сурков не опасен, — продолжал
дядя, — но Тафаева принимает очень немногих, так что он может, пожалуй, в ее маленьком кругу прослыть и львом и умником. На женщин много действует внешность. Он же мастер угодить, ну, его и терпят. Она, может быть, кокетничает с ним, а он и того… И умные женщины любят, когда для них делают глупости, особенно дорогие. Только они любят большею частью при этом не того, кто их делает, а другого… Многие этого не
хотят понять, в том числе и Сурков, — вот ты и вразуми его.
А
дядя был все тот же: он ни о чем не расспрашивал племянника, не замечал или не
хотел заметить его проделок. Видя, что положение Александра не изменяется, что он ведет прежний образ жизни, не просит у него денег, он стал с ним ласков по-прежнему и слегка упрекал, что редко бывает у него.
— Теперь скажи, — продолжал
дядя, грея стакан с вином в обеих руках, — за что ты
хотел стереть графа с лица земли?
— Да я не
хочу, дядюшка, есть! — сказал с нетерпением Александр и пожал плечами, глядя, как
дядя хлопотал над ужином.
Адуев достиг апогея своего счастия. Ему нечего было более желать. Служба, журнальные труды — все забыто, заброшено. Его уж обошли местом: он едва приметил это, и то потому, что напомнил
дядя. Петр Иваныч советовал бросить пустяки, но Александр при слове «пустяки» пожимал плечами, с сожалением улыбался и молчал.
Дядя, увидя бесполезность своих представлений, тоже пожал плечами, улыбнулся с сожалением и замолчал, промолвив только: «Как
хочешь, это твое дело, только смотри презренного металла не проси».
— Нет: приятное развлечение, только не нужно слишком предаваться ему, а то выйдет вздор. От этого я и боюсь за тебя. —
Дядя покачал головой. — Я почти нашел тебе место: ты ведь
хочешь служить? — сказал он.
Князь Александр Павлович со свойственной ему резкостью называл ее «искательницей приключений» и вообще недолюбливал, объясняя даже привязанность к ней княгини русской пословицей «рыбак рыбака видит издалека». Княжна Маргарита платила
дяде за антипатию антипатией,
хотя, проводя лето в усадьбе, старалась всячески угодить ему и даже умеряла при нем резкость манер, особенно шокировавшую старого аристократа.